Неточные совпадения
Зато в доме, кроме
князя и княгини, был целый, такой веселый и живой
мир, что Андрюша детскими зелененькими глазками своими смотрел вдруг в три или четыре разные сферы, бойким умом жадно и бессознательно наблюдал типы этой разнородной толпы, как пестрые явления маскарада.
«И как они все сильны и здоровы физически, — подумал Алексей Александрович, глядя на могучего с расчесанными душистыми бакенбардами камергера и на красную шею затянутого в мундире
князя, мимо которых ему надо было пройти. — Справедливо сказано, что всё в
мире есть зло», подумал он, косясь еще раз на икры камергера.
«Вот он, le vrai grand monde», думал Нехлюдов, вспоминая фразу, сказанную
князем Корчагиным, и весь этот праздный, роскошный
мир Корчагиных с их ничтожными жалкими интересами.
Лев Толстой в «Войне и
мире» так описывает обед, которым в 1806 году Английский клуб чествовал прибывшего в Москву
князя Багратиона: «…Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами».
Своим восстанием ангельский верховный
князь Люцифер возбудил в себе адский огонь и сделался, вместе с своими полчищами, диаволом, а испорченная им божественная материя («салнитер») послужила основой создания нашего
мира (так что косвенно и Люцифер соучаствовал в нем), во главе с новым ангелом, долженствовавшим заместить Люцифера, — Адамом, а после падения Адам был замещен Христом.
«Красота спасет
мир» [«
Мир спасет красота» — слова, которые Ипполит Терентьев с подачи Коли Иволгина приписывает
князю Мышкину (Достоевский Ф. М. Идиот
Поли, собр. соч. Л., 1973.
В художественном творчестве Л. Толстого постоянно противополагается
мир лживый, условный и
мир подлинный, божественная природа (
князь Андрей в петербургском салоне и
князь Андрей, смотрящий на поле сражения на звездное небо).
К феодальному
миру, о котором вспоминаю как о чем-то доисторическом, принадлежали также светлейшие
князья Лопухины-Демидовы.
Я очень рано в детстве читал «Войну и
мир», и незаметно кукла, которая называлась Андрей, перешла в
князя Андрея Болконского.
Кесарь совсем не есть нейтральное лицо, это —
князь этого
мира, т. е. начало, обратное Христу, антихристово.
Раскол был уходом из истории, потому что историей овладел
князь этого
мира, антихрист, проникший на вершины церкви и государства.
— Да, ведь он писал письма… с предложениями о
мире… — робко поддакнул
князь.
По некоторым промелькнувшим словечкам он даже мог догадаться, что красавица немка, недели две тому назад, рассорилась с Настасьей Филипповной, так что во все эти дни о ней ничего не слыхала, и всеми силами давала теперь знать, что и не интересуется слышать, «хотя бы она за всех
князей в
мире вышла».
Правда,
князь, что вы раз говорили, что
мир спасет «красота»?
Господа, — закричал он громко всем, —
князь утверждает, что
мир спасет красота!
Богочеловек явился в
мир; мистический акт искупления совершился, но богочеловеческий путь истории еще не был найден, все еще оставалось обширное поле для подмены божеского человеческим, для соблазнов
князя этого
мира, который всегда охотно подсказывает, как лучше устроить
мир, когда Дух Святой не вдохновляет еще человечества.
В безрелигиозном сознании нового человечества древние чаяния Царства Божьего смешались с чаяниями царства
князя этого
мира; обетования второго пришествия Христа затмились христианскими же обетованиями о пришествии земного бога — врага Христова.
Искушения христианской истории отразились на историческом христианстве, которое оказалось компромиссом подлинной религии Христа с царством
князя этого
мира.
Христос был распят тем
миром, который ждал своего мирского царя, ждал
князя этого
мира и не имел той любви к Отцу, которая помогла бы узнать Сына.
Апокалипсические пророчества говорят о грядущем разделении
мира, об образовании в конце истории как царства
князя этого
мира, так и царства Христова.
Я все это напредставил и выдумал, а оказывается, что в
мире совсем не то; мне вот так радостно и легко: у меня отец — Версилов, у меня друг —
князь Сережа, у меня и еще»… но об еще — оставим.
— Что
князь Николай Иванович? — спросил я вдруг, как бы потеряв рассудок. Дело в том, что я спросил решительно, чтобы перебить тему, и вновь, нечаянно, сделал самый капитальный вопрос, сам как сумасшедший возвращаясь опять в тот
мир, из которого с такою судорогой только что решился бежать.
Дела шли плохо, капиталы княгини и княжны Шестовых таяли как воск в плавильной печи; выручало еще до сих пор бесконтрольное распоряжение имениями и капиталами
князя Владимира Александровича Шестова, но и этому, как всему в
мире, предвиделся конец; и при этом еще ежеминутное ожидание появления новых и новых свидетелей прошедшего, концы которого далеко, как оказывалось, не канули в воду.
— Ну, что, милейший
князь, — ласково начал он, — видно «худой
мир лучше доброй ссоры» и «старый друг лучше новых двух», — протянул он ему руку.
Опять очень радикальная революция, восстающая против
князей и вельмож
мира.
— Бьем тебе челом ото всего православного
мира, — сказал Годунов с низким поклоном, — а в твоем лице и Ермаку Тимофеевичу, ото всех
князей и бояр, ото всех торговых людей, ото всего люда русского! Приими ото всей земли великое челобитие, что сослужили вы ей службу великую!
Лета от сотворения
мира семь тысяч семьдесят третьего, или по нынешнему счислению 1565 года, в жаркий летний день, 23 июня, молодой боярин
князь Никита Романович Серебряный подъехал верхом к деревне Медведевке, верст за тридцать от Москвы.
Как проговорил Володимер-царь: «Кто из нас, братцы, горазд в грамоте? Прочел бы эту книгу Голубиную? Сказал бы нам про божий свет: Отчего началось солнце красное? Отчего начался млад светёл месяц? Отчего начались звезды частыя? Отчего начались зори светлыя? Отчего зачались ветры буйныя? Отчего зачались тучи грозныя? Отчего да взялись ночи темныя? Отчего у нас пошел мир-народ? Отчего у нас на земли цари пошли? Отчего зачались бояры-князья? Отчего пошли крестьяне православные?»
«В бозе почивающий светлейший
князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический и прочее и прочее, усерднейший сын отечества, присоединитель к Российской империи Крыма, Тамани, Кубани, основатель и соорудитель победоносных флотов на южных морях, победитель сил турецких на суше и на море, завоеватель Бессарабии, Очакова, Бендер, Аккермана, Килии, Измаила, Анапы, Кучук-Кале, Сунии, Тульчи, Исакчи, острова Березанского, Хаджибея и Паланки, прославивший оружие Российской империи в Европе и Азии, приведший в трепет столицу и потрясший сердце Оттоманской империи победами на морях и положивший к преславному
миру с оною; основатель и соорудитель многих градов, покровитель науки, художеств и торговли, муж, украшенный всеми доблестями общественными и благочестием.
На триумфальных воротах в Перекопе, по приказанию
князя, красовалась надпись: «Предпосла страх и принесла
мир».
Старания
князя, давно, кажется, разочаровавшегося в скором осуществлении своих крупных планов о
мире, не увенчались успехом.
— Нет, я один. Mademoiselle Полина сюда переехала. Мать ее умерла. Она думает здесь постоянно поселиться, и я уж кстати приехал проводить ее, — отвечал рассеянно
князь и приостановился немного в раздумье. — Не свободны ли вы сегодня? — вдруг начал он, обращаясь к Калиновичу. — Не хотите ли со мною отобедать в кабачке, а после съездим к mademoiselle Полине. Она живет на даче за Петергофом — прелестнейшее местоположение, какое когда-либо создавалось в божьем
мире.
У меня своих четверо ребят, и если б не зарабатывал копейки, где только можно, я бы давным-давно был банкрот; а перед подобной логикой спасует всякая мораль, и как вы хотите, так меня и понимайте, но это дело иначе ни для вас, ни для кого в
мире не сделается! — заключил
князь и, утомленный, опустился на задок кресла.
Но оскорбление с обеих сторон было так сильно, что не оставалось и слова на
мир, и раздраженный
князь употреблял все усилия, чтоб повернуть дело в свою пользу, то есть, в сущности, отнять у бывшего своего управляющего последний кусок хлеба.
Ришелье заявился в собрание «
князей и владык
мира сего» с самым смиренным видом; он всем кланялся, улыбался заискивающей улыбкой: но все отлично знали пущенную в курятник лису и держали ухо востро.
Правда, что ростовщик, отец этого, возведенного Декроза в
князья, московского савраса, действительно был миллионер, но нажил эти миллионы самым грязным образом, пустив по
миру немало несчастных людей, что было известно всей Москве.
Эта теория противоречит, конечно, тому факту, что русский народ создал величайшее в
мире государство, и означала разрыв с традициями не только Петра, но и великих
князей московских.
Какое новое слово можно принести в этот
мир князей мысли?
Царя Петра они с ума споили; брата Иоанна ставят ни во что, комнату его дровами закидали; меня называют девкою, как будто я и не дочь царя Алексея Михайловича;
князю Василью Васильевичу (Голицыну) хотят голову отрубить, — а он добра много сделал: польский
мир учинил; с Дону выдачи беглых не было, а его промыслом и с Дону выдают.
Князю Нехлюдову было девятнадцать лет, когда он из 3-го курса университета приехал на летние ваканции в свою деревню, и один пробыл в ней всё лето. Осенью он неустановившейся ребяческой рукой написал к своей тётке, графине Белорецкой, которая, по его понятиям, была его лучший друг и самая гениальная женщина в
мире, следующее переведенное здесь французское письмо...
Княжна Варвара Ивановна тем менее подавала повод к подозрениям в ловле
князя Баратова, как жениха. Она относилась к нему с чисто детской простой, дулась, сердилась на него, но никогда не кокетничала, да и вообще была совершенным ребенком, капризным, своевольным, для которого друг и подруга имели еще равнозначное значение.
Князь был ее другом. Так она называла его во время перемирия, так как прочного
мира у них никогда не было.
Не то произошло в великолепных палатах покойного
князя Баратова. Смерть брата окончательно перевернула весь внутренний
мир княжны Александры Яковлевны. Сознание пассивного, молчаливого участия в этой смерти — результат преступления — тяжелым гнетом легло ей на душу. Какого преступления — она не знала, но что это было преступление, для нее было несомненно.
Совсем другой
мир, чем в душе
князя Андрея. «Высокое, вечное небо», презирающее землю, говорящее о ничтожестве жизни, вдруг опускается на землю, вечным своим светом зажигает всю жизнь вокруг. И тоска в душе не от пустоты жизни, а от переполнения ее красотою и счастьем.
Старый
князь Болконский сообщает дочери известие о гибели Андрея в аустерлицкой битве. «Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось, и что-то просияло в ее лучистых, прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого
мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней».
«Чувство это исчезло, как скоро
князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для
князя эпохой, с которой началась хотя по внешности и та же самая, но во внутреннем
мире его новая жизнь».
Князь Андрей засыпает и все время думает о жизни и смерти, и больше о смерти: «он чувствовал себя ближе к ней». И опять созидается безжизненный «
мир чистой мысли».
«Высокое, вечное небо» научило его только одному: что в
мире все ничтожно, что нужно доживать свою жизнь, «не тревожась и ничего не желая». Чего не могло сделать высокое небо, сделала тоненькая девушка с черными глазами: отравленного смертью
князя Андрея она снова вдвинула в жизнь и чарами кипучей своей жизненности открыла ему, что жизнь эта значительна, прекрасна и светла.
«Да, невесело вы проводите ваши ночи за чаем!» — говорит Кириллову лицо, ведущее рассказ в «Бесах». И по-прежнему терзается в отъединении своем от живого
мира князь Мышкин, «всему чужой и выкидыш».
Я знаю наперед, что пуще всех будет против
мира князь Димитрий Мамстрюкович Черкасский да Григорий Образцов: первый потому, что сын
князя Мамстрюка и такой же, как он, чеченец — ему бы все резаться; а второй оттого, что природный нижегородец и терпеть не может поляков.
На земле, на коврах, каких больше нет, — триста золотых кувшинов с вином и всё, что надо для пира царей, сзади Тимура сидят музыканты, рядом с ним — никого, у ног его — его кровные, цари и
князья, и начальники войск, а ближе всех к нему — пьяный Кермани-поэт, [Кермани — придворный поэт Тимура.] тот, который однажды, на вопрос разрушителя
мира...